… Так, когда мы с ним однажды попали под пронизывающий проливной дождь, он разразился такой тирадой: «У Бога старческое разжижение мозгов. Стащить бы Его за бороду на землю!» В этом отношении он был иллюстрацией в превосходной степени знаменитого «coincidentia oppositorum» Николая Кузанского. И, странное дело, тирады подобного рода в устах Ильина не звучали ни пошлостью, ни святотатством. В этом заключалась вся глубина и сущность его необычайной натуры. Но снова парадокс: для него «сущностью человека» была «молитва». И вдруг «за бороду!».

Он говорил мне, что всю жизнь был мучим проблемой греха, своей и человеческой греховности, что в богословии называется амартологией. Каким образом в библейском рассказе о грехопадении в Раю появился диавол? «Раз диавол, – неистовствовал В.Н., – какой же это рай? Это ад!» Я отвечал, что без выбора между злом и добром (результатом грехопадения) не было бы и свободы, а человек был бы автоматом добра. Или, как утверждал Бердяев: «Таков был замысел Бога о человеке».

– Знаю, знаю бердяевские замыслы, – отмахивался В.Н. – Но если Богу понадобилось поправлять рай… и т. д. и т. д. Конечно, библейский рассказ – легенда, миф, но как раз древние легенды и мифы порой в сто раз достоверней и ближе к истине всех ученых домыслов и философствований. И он принимался доказывать, что «хождение по мукам», «чистилища» и прочие «камалоки» отнюдь не выдумки, что они реальнее и точнее всех точных, естественных и философских наук, и с какими подробностями они описаны у великих святых.

Отсюда и его боязнь смерти: он боялся посмертных мук. Я же ему отвечал, что не помню, чтобы когда-нибудь у меня был страх смерти. В.Н. не спорил, горестно улыбался, и на его лице было видно, что я просто не додумываю мысли до конца, неспособен всматриваться в «такие глубины». Быть может, он и прав. Читая его посмертно изданную книгу «Арфа Давида». Религиозно-философские мотивы русской литературы», я на каждой странице находил такие глубины проникновения и ума, которые мне «на ум» никогда не приходили и которых, пожалуй, нигде больше не встречал. Или же, как писал Ницше: «Не заглядывай в бездну, если не хочешь, чтобы бездна заглянула в тебя». Ильин всю жизнь в нее смотрел. Или она первая заглянула в него?

Какими бы вероотступничествами Европа себя ни запятнала за свою многовековую историю, все же в основном ее культура и ее миросозерцание были, конечно, так или иначе христианскими. Даже в течение двух предпоследних веков технического прогресса в этом отношении как будто бы не произошло особо существенных сдвигов. Однако технический прогресс сделал свое дело и, связавшись с социальными трансформациями, резко поставил тему об актуальности христианства в связи с результатами этого прогресса. … нельзя не сознаться, что и эмпирические представители церкви и христианского благочестия что-то просмотрели, что-то упустили из виду и, вообще, опоздали. Быть может, последнее мгновение еще не упущено, но секундная стрелка часов истории подходит к роковой черте, «Бог поругаем не бывает», и вечной истины не дано попирать никому, но за судьбы эмпирического человечества, которому надлежит войти в вечный дом небесный, держатели ключей христианской мудрости будут в сугубом ответе.

Итак, что произошло в мире в связи с обозначившимся господством машины? Ответить на это можно следующими двумя краткими предложениями:

1) Появилась новая форма бытия — организованная машина,

2) До основ оказалось расшатанным традиционно-органическое миросозерцание, или, лучине сказать, мироощущение.

К этому можно и должно еще присоединить радикальную трансформацию материализма, из пассивно-механического и консервативного ставшего активно-духовым и революционно-прогрессивным фактором. В сущности, можно даже говорить об исчезновении материализма. Осталось только слово, сущность же его совершенно изменилась, прекратившись в активный машинно-социальный реализм. Эта новая форма философии, безграмотно и неверно именующая себя диалектическим материализмом, несмотря на свой неудачный псевдоним, представляет из себя явление весьма значительное и выросло в наше время на русской почве.

Н. А. Бердяеву принадлежит блестящая мысль, что машина есть третья форма материальная бытия: ни органическая, ни неорганическая, но «организованная».

Однако усовершенствования машин — прогресс в качестве и чрезвычайное умножение их числа, прогресс в количестве, — существенно видоизменили картину взаимоотношений человека и машины. Выяснились титанические и космические возможности для человека, управляющего ма­шинами. Но этого мало. Самое существенное — это организация человечества, параллельная машинной — в многоединый волевой коллектив. Это уже трансформация самого человеческого образа, настолько значительная, что Бухарин не без основания заговорил о «коллективном сверхчеловеке». Да иначе и не могло быть, ибо лишь такой тип организации соответствует качеству и количеству современного машинизма. Можно смело утверждать, что не будь даже в помине социалистических и утопических идей, возникших в значительной степени из жажды морального благообразия, — все равно, уже в силу технического прогресса произошла бы частичная или сплошная коллективизация человечества. В этом процессе есть нечто в высшей степени роковое, гнетущие своей принудитель­ной неизбежностью — что тоже вступает в конфликт с идеей христианской свободы. Титанический волевой порыв машинизированного коллектива в силу роковой необходимости должен поглощать волю отдельных компонент этого коллектива совершенно так же, как собранная и действующая машина поглощает самостоятельность ее отдельных частей.

Православие поэтому не иммунизировано и очень часто благородно беззащитно против стального вихря современности. Католичество давно уже заменившее органику организацией, оказывается практически в более выгодном положении, хотя все же существенной разницы здесь нет. В обоих случаях эмпирическая церковь плелась в хвосте событий, вместо того, чтобы вести за собой.

… [Церковь] не есть ни организм, ни организация, но особая духовная сущность, именуемая соборным, кафолическим бытием. Это бытие отражает взаимоотношение трех ипостасей Пресвятой Троицы, относительно которой будет уже явным нечестием даже рассуждение о том, организм ли это или организация. Пресвятая Троица есть Соборный Дух, именно в силу своей соборности бессмертный и возвышающийся как над органическим бытием, так и над неорганическим и организованным — машинно-социальным. Этому Соборному Духу и тому человечеству, которое живет и действует по Его образу, дано возвышаться над роковой и страшной диалектикой машинно-социальной современности и судить ее.

Суд всегда означает суждение, а потому и понимание до мельчайших деталей, как в положительном так и в отрицательном. Менее всего судом и суждением будет отмахивание, открещивание и прочие варианты политики страуса. Чтобы судить, нужно действовать, а чтобы действовать, нужно быть современным в самом передовом и жгучем смысле этого слова. Тогда прогресс техники и связанный с ним процесс коллективизации перестанет быть роком, а станет объектом просвещения и вдохновения. И в церковной и во вне-церковной философии слишком долго пользовались расслабляющими и женственными наслаждениями бездейственного созерцания, совершенно забыли про жгучую, мужественную правду, выраженную в словах гениального Н. Ф. Федорова: «Мир дан нам не для поглядения, а для делания».

Несчастье для современного культурного человечества в том, что силы действенного познания в философии и социологии совершенно дискоординированы, не приведены в мало-мальски содейственное взаимоотношение, что усугубляет катастрофизм и без того непрочных связей современного культурного бытия.

В наше время перегнули палку в противоположную сторону и, совершенно презрев познание, увлеклись исключительно практикой действий. Создалось положение, которое можно охарактеризовать словами: «Сходи не знаю куда, принеси не знаю что». Это практическое самоослепление человечества, утрата философского инстинкта приводит к безмерному духовно-нравственному снижению. Ибо утрата философских перспектив приводит к тому, что плохие объекты укрепляются действием и занимают место хороших, ослабленных бездейственным созерцанием предыдущих эпох.

Христианство есть религия мужественного, действенного духа, призванного судить, т.е. идти впереди, и не оно ответственно за грехи эмпирических представителей церкви, но последние ответственны перед ним.