При этом мне пришло на мысль следующее как бы недоумение. Почему безначальный, всемогущий Бог, беcконечно премудрый и праведный, Который мог бы в одно мгновение предать вечной муке гордого, лукавнейшего и злейшего отступника сатану, лишить его всякой силы вредить людям, и избавить таким образом от его пагубных сетей род человеческий, им прельщенный и прельщаемый непрестанно, – почему Он доселе попускает ему искушать и прельщать людей, и губить их и производить в мире бесчисленные бедствия со всеродною смертию рода человеческого, и иногда приводить самую природу в смятение?

И, что всего удивительнее, Сам этот безначальный и всемогущий Творец вместо того, чтобы покарать злодея совершенно, благоволил для спасения человека от сетей вражиих, крайне уничижить Самого себя, принять вид раба и быть человеком, пребывая Богом, пострадать и умереть самою поносною, мучительною смертию по человеческому естеству, чтобы страданиями Своими за нас искупить нас от греха, от диавола, проклятия и смерти! Какой безмерной цены выкуп! И так почему же Господь попустил врагу иметь свободу – искушать и губить людей; отчего он не связан окончательно, и продолжает сильно пакостить в роде человеческом, а к концу мира видимого получит такую власть и силу, что едва не вся земля будет служить сатане в лице антихриста, так что когда придет Христос, то обрящет ли Себе веру на земли? (Лк. 18:8). В попущении врагу искусительно действовать в мире до второго пришествия Христова заключается премудрость, долготерпение – правда и милость Божия. Сатана и царство его не связаны, но действуют в мире в известной степени для того, чтобы люди, верующие и верные, борясь с грехом и с врагами и находясь в горниле искушений и бед, чрез то очищались и укреплялись в вере, терпении, надежде и любви и всецелой преданности Богу и были достойны Его святыни и получили тем большее блаженство в будущей жизни, чем больше здесь были искушены и пострадали, и укрепились в любви к Богу; известно, что человек, не испытанный в горниле бед и напастей, бывает слаб в вере и любви, не благонадежен и непостоянен, а прошедший это горнило, бывает тверд, как наковальня. С другой стороны злым духам попущено искушать людей неверующих, гордых, сребролюбивых, сладострастных, ленивых и увлекать их в разные пороки для того, чтобы эти люди получили праведное возмездие за свое лукавство, неверие, за свою гордость, пристрастие к суете, корыстолюбие и леность, и за небрежение своею душою и попечением Божиим о их спасении. Неправедный да творит неправду еще, и скверный да оскверняется еще. А творяй правду да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се, гряду скоро, и мзда Моя со Мною, воздати комуждо по делам его (Откр. 22:11–12), говорит Господь.

Мир — арена, или место подвигов, на котором все подвизаются или стараются казаться подвизающимися, но не все получают награду, а только тот, кто одержит победу.

Елижды аще падеши, востани и спасешися. Ты грешник, ты постоянно падаешь, научись восставать; позаботься о снискании этой мудрости. Эта мудрость состоит вот в чем: выучи наизусть псалом Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, внушенный царю и пророку Давиду Духом Святым и читай его с искреннею верою и упованием, с сердцем сокрушенным и смиренным; после искреннего раскаяния твоего, выраженного словами царя Давида, тебе тотчас воссияет от Господа прощение грехов, и ты ощутишь мир душевных своих сил. Главное в жизни — ревнуй о взаимной любви и никого не осуждай. Каждый за себя даст ответ Богу, а ты в себя смотри. Злобы берегись.

Ссылались и будут ссылаться на первые века христианства, когда будто бы практиковалась «общая исповедь», между тем как тогда имела место совершенно обратная практика: один каялся перед многими, перед целой христианской общиной.

Ссылались и будут ссылаться на пример о.Иоанна Кронштадтского, забывая или не понимая: 1) что хотя о.Иоанн и великий иерей Божий, но не отец Церкви; 2) что если бы и был признан таковым, единичный опыт его пастырской практики (как и личного подвига) не может быть правилом для всех, ибо только «consensus patrum» имеет силу нравственно обязательную для христиан; 3) что «quod licet Jovi non licet bovi». Это особенно следовало бы помнить «последователям» о.Иоанна, которые так ревностно следуют ему в том, что их без нужды облегчает, и не обнаруживают той же ревности в следовании великому пастырю в трудном духовном подвиге, который он нес в течение всей своей многолетней жизни и который давал ему то, что оправдывало и его практику исповеди. В самом деле, не говоря о том, что к о.Иоанну стекались многотысячные толпы народа со всей России, исповедать которых по установленному для всех чину он не имел физической возможности, следует знать и помнить две вещи:

I. Исповедь у о.Иоанна совершенно чужда была той холодности или мелодраматичности (последняя особенно прельщает не умеющих разбираться в своих духовных переживаниях), которые характерны для «общих исповедей», практикуемых заурядными батюшками, – она была глубоко драматична, иногда с оттенком трагизма, когда люди во всеуслышание, выявляя себя перед всеми (что напоминает, действительно, первохристианскую исповедь), каялись в страшных преступлениях, выкрикивая с отчаянием и вместе с надеждой грехи, может быть, многие годы лежавшие тяжелым бременем на их душах, которые пробуждены были к новой жизни огненным, благодатным словом избранника Божия о.Иоанна.

II. О.Иоанн имел и часто обнаруживал великий и редкий дар прозорливости, который давал ему возможность и, может быть, властно побуждал дерзновенно отводить от Чаши недостойно приступавших к ней после «общей исповеди».

Молись Богу с кровавыми слезами о общем безверии и развращении России.