На самом деле Теология Освобождения — это стремительное преобразование духовной войны в социально-политическую борьбу; а в случае необходимости — в вооруженную революционную войну против капитализма.

…

Церковь стала «народом Божиим», а не иерархической Церковью Рима. Грех не является в первую очередь личным; это социальный и почти исключительно несправедливость и угнетение из-за капитализма. Мария Богородица — мать революционера Иисуса, да и вообще всех революционеров, стремящихся свергнуть капитализм. Царство Божие есть социалистическое государство, из которого устранен капиталистический гнет. Священство — это либо служение индивидуума (священника), строящего социализм, либо это «народ Божий», который поклоняется пока ему нравится. Список таких заимствованных католических выражений можно продолжать сколько угодно. Каждый католический термин о благочестии, вере, аскетизме и богословии перенимается теологами освобождения.

1. Позиции, о которых здесь идет речь, часто прямо излагаются в некоторых трудах «теологов освобождения». В других они логически следуют из своих предпосылок. Кроме того, они предполагаются в некоторых литургических практиках, как, например, «Евхаристия», превращенная в празднование борющихся людей, даже если лица, участвующие в этих практиках, могут не вполне осознавать это. Таким образом, мы сталкиваемся с реальной системой, даже если некоторые не решаются следовать логике до конца. Как таковая, эта система является извращением христианского послания в том виде, в каком Бог доверил его Своей Церкви. Это послание во всей своей полноте затем подвергается сомнению со стороны «теологии освобождения».

2. Не 'факт' социального расслоения со всей его несправедливостью и неравенством, а «теория» классовой борьбы как основного закона истории принята этими «теологиями освобождения» за принцип. Делается вывод, что понятая таким образом классовая борьба разделяет саму Церковь и что в свете этой борьбы надо судить даже о церковных реалиях. Утверждают даже, что было бы недобросовестно поддерживать иллюзию, предполагая, что любовь в ее универсальности может победить то, что является основным структурным законом капитализма.

3. Согласно этой концепции, классовая борьба является движущей силой истории. Таким образом, история становится центральным понятием. Будет подтверждено, что Сам Бог творит историю. К этому добавят, что существует только одна история, в которой больше нет необходимости различать историю спасения и мирскую историю. Сохранять различие значило бы впадать в «дуализм». Подобные утверждения отражают историцистский имманентизм. Таким образом, существует тенденция отождествлять Царство Божие и его рост с освободительным движением человечества, а саму историю сделать субъектом своего собственного развития, как процесса самоискупления человека посредством классовой борьбы. Это отождествление противоречит вере Церкви, как это было подтверждено Вторым Ватиканским Собором. [23]

4. В соответствии с этим некоторые доходят до того, что отождествляют Самого Бога с историей и определяют веру как «верность истории», что означает приверженность политической политике, соответствующей росту человечества, понимаемой как чисто временный мессианизм.

5. Как следствие, вера, надежда и милосердие получают новое содержание: они становятся «верностью истории», «уверенностью в будущем», «вариантом для бедных». Это равносильно утверждению, что они лишились своей теологической реальности.

6. Из этой новой концепции неизбежно вытекает радикальная политизация вероутверждений и богословских суждений. Вопрос больше не в том, чтобы просто привлечь внимание к последствиям и политическим причастностям истинам веры, которые заранее уважаются за их трансцендентную ценность. В этой новой системе всякое утверждение веры или богословия подчинено политическому критерию, который, в свою очередь, зависит от классовой борьбы, движущей силы истории.

7. В результате участие в классовой борьбе представляется как требование самой благотворительности. Желание любить всех здесь и сейчас, несмотря на его класс, и выйти ему навстречу ненасильственными средствами диалога и убеждения осуждается как контрпродуктивное и противоречащее любви. Если кто-то считает, что человек не должен быть объектом ненависти, тем не менее утверждается, что если он принадлежит объективно к классу богатых, то он прежде всего классовый враг, с которым нужно бороться. Так всеобщность любви к ближнему и братству становится эсхатологическим принципом, который будет иметь значение только для «нового человека», возникающего из победоносной революции.

8. Что касается Церкви, то эта система будет рассматривать ее «только» как реальность, внутреннюю по отношению к истории, которая сама подчиняется тем законам, которые должны управлять развитием истории в ее имманентности. Церковь, дар Божий и таинство веры, этим редукционизмом лишается всякой конкретной реальности. В то же время оспаривается, что участие христиан, принадлежащих к противоположным классам, за одним и тем же евхаристическим столом все еще имеет смысл.

9. В своем положительном значении 'Церковь бедных' означает предпочтение, отдаваемое бедным без исключения, в какой бы форме ни была их бедность, потому что они избраны Богом. Выражение также относится к Церкви нашего времени, как общению и учреждению, и со стороны ее членов, которые все более полно осознают требование евангельской бедности.

10. Но «теологии освобождения», которые оставляют за собой честь восстановить на почетном месте великие тексты пророков и Евангелия в защиту бедных, продолжают гибельную путаницу между 'бедными' Писания и 'пролетариатом' Маркса. Таким образом, они извращают христианское значение слова 'бедняк' и превращают борьбу за права бедных в сражение классов в идеологической перспективе классовой борьбы. Для них «Церковь бедных» означает Церковь класса, которая осознала требования революционной борьбы как шаг к освобождению и которая празднует это освобождение в своей литургии.

11. Здесь нелишним будет еще одно замечание относительно выражения «Церковь народа». С пастырской точки зрения это выражение может означать избранных адресатов евангелизации, на которых в силу их состояния Церковь прежде всего распространяет свою пастырскую любовь. Можно также назвать Церковь народом Божьим, то есть народом Нового Завета, утвержденным во Христе. [24]

12. Но «теологии освобождения», о которых мы говорим, под «Церковью народа» разумеют церковь класса, церковь угнетенного народа, которого необходимо «совестить» в свете организованной борьбы. для свободы. Для некоторых люди, понятые таким образом, даже становятся объектом веры.

13. Основываясь на такой концепции Народной Церкви, развивается критика самой структуры Церкви. Дело не только в братском исправлении пастырей Церкви, поведение которых не отражает евангельского духа служения и связано со старомодными знаками власти, возмущающими бедняков. Это связано с вызовом «сакраментальному и иерархическому строю» Церкви, которого пожелал Сам Господь. Происходит осуждение членов иерархии и магистериума как объективных представителей правящего класса, которому необходимо противостоять. Теологически эта позиция означает, что служители происходят из людей, которые поэтому назначают служителей по своему выбору в соответствии с потребностями своей исторической революционной миссии.